Главная
Разрабока
Продвижение
Работы
Помощь
Контакты
Обмен ссылками

 






 



 
Статьи
SEO
Каталоги
Поисковики
Партнерство
Продвижение
Реклама
Хостинг
Купить ссылки
Доски объявлений
 
 
 

Русских разбить невозможно!..


 

    <<< Назад


  •           Русских разбить невозможно!..
         СТАНИСЛАВ КУНЯЕВ ВЫ МНЕ НАДОЕЛИ… Русских разбить невозможно!.. У. Черчилль 1. Что говорил Пилсудский В мае 2002 года я опубликовал на страницах "Нашего современника" исторический очерк "Шляхта и мы". Немало воды утекло с тех пор, а впечатлительная шляхта никак не может успокоиться. Не имею точной информации, сколько откликов на мою публикацию появилось в польских газетах, а вот журнал "Новая Польша" приходит к нам бесплатно, так сказать, по разнарядке сверху, каждый месяц. И летом 2003 года, прочитав все "антикуняевские" выступления в "Новой Польше" (а их набралось за год с лишним аж целых пять), я ответил полякам всем сразу (на каждый чих не наздравствуешься) статьёй "Братец кролик в европейском и мировом зверинце" ("НС", № 10, 2003 г.) и решил, что на этом полемика заканчивается. Наивный человек! В течение последующих полутора лет "Новая Польша" напечатала всяческих выпадов в разных жанрах ещё столько же1. Но, как это ни смешно, взвизгивая по поводу книги "Шляхта и мы" чуть ли не в каждом номере, шляхтичи одновременно тужатся изобразить дело так, что мои статьи о поляках настолько беспомощны и ничтожны, что польская общественность не желает ни замечать их, ни разговаривать о них. ("Разумеется, никто в Польше не стал платить ему той же монетой" — из статьи Е. Помяновского. Платят. да еще как!) А может быть, были более правы журналисты из "Московских новостей" Д. Бабич и В. Мастеров, которые в своём либеральном и откровенно анти­русском издании первыми (в июле 2002 года) так осветили польскую реакцию на очерк "Шляхта и мы": "Польша бурлит от статьи главного редактора "Нашего современ­ника", польские газеты и журналы начали дискуссию о самом антиполь­ском памфлете со времён Достоевского. Воображение впечатлительных варшавян потряс главный редактор "Нашего современника" Станислав Куняев, выступивший на страницах собственного журнала со статьёй "Шляхта и мы". При этом признают: это самая основательная попытка освещения польско-русской темы". Полонистка и переводчица Наталья Подольская, живущая в России, сетует на страницах журнала, редактируемого Ежи Помяновским: "Конечно, добрая воля "Новой Польши" разобраться или не разбираться глубже в злопыхательских нагромождениях тов. Куняева. Жаль только, что наших полонистов и нашу печать они, насколько я знаю, оставили почему-то безразличными и безучастными…". Не надо жалеть, гражданка Подольская: российская пресса и её читатели не остались "безразличными и безучастными" к моим "злопы­хательским нагромождениям". Помимо "Московских новостей" о них писала "Литератур­ная газета" в статье П. Жихарева "Шляхетский гонор и северный колосс", в журналах "Дружба народов" и "Отчизна" были статьи полонофила Льва Аннинского… А в журнале "Родина" (2004, № 7) статья историка Геннадия Матвеева, в которой последний, по словам Помяновского, "или повторяет инсинуации Куняева с той же клеветнической целью, или он стал жертвой незнания и небрежности". Можно вспомнить отчаянные вопли Валентина Оскоцкого, кажется, в "Лит. вестях", а уж читательских откликов в "Наш современник" после публикации в нём очерка "Шляхта и мы" не счесть. До сих пор приходят. Книга стала популярной. Читатели её ищут. Три изда­ния, вышедшие за два года, распроданы. И вообще вся ваша возня на тему: замечать или не замечать антишляхетское сочинение Станислава Куняева — напоминает мне грубый русский анекдот, в котором встречаются два соседа и один говорит другому: — Иван, а ведь ты спишь с моей женой. Это — нехорошо. — А жена твоя говорит — хорошо! Вы там в своей семье разберитесь сами. Так что разберитесь, панове, сами в своей собственной семье, чтобы не быть в идиотском положении, в каком вы находитесь сегодня. * * * Интересно то, что в самую пристрастную и въедливую полемику со мной чаще других вступает главный редактор "Новой Польши". Я, видимо, "достал" его настолько, что он начал откликаться не только на "антипольские" мои работы. В частности, неутомимого Ежи очень взволновала моя статья из мартовского номера (2004 г.) "Нашего современника". Прочитав её, пан Ежи буквально вышел из себя: во-первых, от возбуждения переврал название статьи, окрестив её "Крупнозернистые поэты" (у меня — "Крупнозернистая жизнь"), а во-вторых, написал неправду, будто бы она "направлена против русского поэта, которого в Польше особенно ценят и любят", — против Осипа Мандельштама. Но я писал о творчестве трех поэтов трагической судьбы — Мандель­штама, Заболоцкого и Даниила Андреева. К тому же статья совсем не "против Мандельштама". Наоборот, я старался бережно и подробно прочитать все стихи Мандельштама, имеющие прямое отношение к Сталину и сталинской эпохе. А их у Осипа Эмильевича не одно и не два (не только знаменитая "Ода", и "Мы живём, под собою не чуя страны", что утверждает, видимо, плохо знающий творчество Мандельштама мой оппонент), а целых десять. И все они крайне важны для разговора о мировоззрении поэта. Этот честный анализ Помяновский называет почему-то "позорным приёмом" и вообще теряет всякий контроль над собой, осыпая меня и мои книги всяческими мелкими оскорблениями: "автор книжицы "Шляхта и мы" — "курьёзной анто­логии клеветы и претензий", "опусы", "инсинуации", "дезинфор­мация", "его статейку", "наш Фигляев" и т. д. Помяновскому аж плохо становится, когда он вычитывает из моего анализа стихов Мандельштама, будто бы "поэт был искренним поклон­ником Сталина и энтузиастом режима". Но другого вывода, вчитавшись в "сталинские" стихи, написанные после 1935 года, сделать, увы, невозможно. Вспомнить бы Помяновскому, что даже великий (как считают поляки) польский поэт Константы Ильдефонс Галчинский искренне славил Иосифа Сталина — почему же Мандельштама трудно представить в той же роли? Ладно, не хочет Помяновский прочитать трезвым взглядом то, что я написал, — Бог с ним. Видимо, ему нужны иные авторитеты, нежели автор книги "Шляхта и мы", "не замешанные" ни в русском национализме, ни в советском патриотизме, ни в полонофобии. Рекомендую одного из них — блестящего знатока античности, философа и умного критика, прекрасного переводчика литературных текстов со многих языков, профессора и доктора наук, одного из самых известных сотрудников Института мировой литературы, человека безупречной научной и национальной репутации, соратника покойного С. Аверинцева — Михаила Леоновича Гаспарова. Толстого, флегматичного Мишу, с которым я проучился на филологическом факультете МГУ с 1952 по 1957 год. Вот что писал Гаспаров о "сталиниане" Осипа Эмильевича Мандельштама: О поэме "Неизвестный солдат: "Это не отречение от советского режима, а его приятие". "Мандельштам, пишущий гражданские стихи, с готовностью по совести стать рядовым, на призыв и учёт советской страны — это образ, который плохо укладывается в сложившийся миф о Мандельштаме — борце против Сталина и его режима… И, конечно, для современного человека не может быть сомнения, что "настоящим" должен быть Мандельштам эпиграммы, а не оды". "Мандельштам называл себя наследником разночинцев и никогда не проти­вопоставлял себя народу. А народ принимал режим и принимал Сталина…". "Все его ключевые стихи последних лет — это стихи о приятии советской действительности". "Считать их все неискренними или написанными в порядке самопринуж­дения невозможно". "Поэт входит в мировую гармонию братства бесклассовых народов, над которым стоит Сталин, "ста сорока народов чтя обычай". "От правды вечной" бессознательно производил Мандельштам свои стихи о Сталине". "Сталинскую "Оду" изъять из корпуса стихов Мандельштама нельзя: порвутся органические связи и пострадает целое…". В книге Михаила Гаспарова о творчестве Мандельштама есть ещё немало смелых и глубоких размышлений об органическом единстве "сталинских" стихов поэта со всем его творчеством. Но цитировать для того, чтобы пан профессор прочитал их, — дело бесполезное. К чему метать бисер, если Помяновский судит о поэзии на уровне наших рапповцев конца 20-х годов. * * * Впрочем, за перо я взялся не ради этой литературоведческой полемики. Сердцевина русско-польского спора гораздо серьёзнее, поскольку речь идёт о попытке не только авторов "Новой Польши", но и почти всех нынешних польских идеологов и политиков переписать историю войны и нашей победы в год её шестидесятилетия на свой шляхетский лад. Суть этого плана изложил в одной из статей в газете "Впрост" от 28.8.2004 года некий Томаш Наленч, бывший вице-маршал польского Сейма: "Невозможно смотреть в будущее без честного сведения счетов с прошлым — особенно отмеченным такими преступлениями, как пакт Риббентропа—Молотова, катынское убийство, преследование солдат Армии Крайовой (…) или фактическое согласие на уничтожение Вар­шавы Гитлером. Своим отношением к сталинскому прошлому Россия загоняет себя в тупик". Эти слова, обозначившие "культовые" преступления России против Польши, перепечатаны в журнале Ежи Помяновского. По всем этим четырём историческим позициям польские политики, историки, журналисты и все, кому не лень, в каждой газете, в ежедневных телепередачах, на каждом углу требуют от России покаяния, извинения и даже материальных репараций и компенсаций. Сейм Польши недавно проголосовал за то, чтобы вынудить Россию осудить каким-то фантасти­ческим правовым или законодательным решением весь сталинский истори­ческий период жизни Советского Союза. Слушая это, поневоле вспомнишь, что сказал Пилсудский о своих подданных: "Дурость, абсолютная дурость. Где это видано — руководить таким народом, двадцать лет мучиться с вами". Ну что же, отзываясь на призыв бывшего "вице-маршала Сейма", попро­буем свести счёты с прошлым. Но не только с советским, но и польским. 2. Немного истории История человечества переполнена примерами того, как более сильные племена и народы пленяли, обращали в рабство, ассимилировали, заставляли на себя работать, спаивали, а то и вообще истребляли более слабых только затем, чтобы захватить их земли для собственного развития и благоденствия. Обвинения за такого рода деяния можно предъявить многим народам мира. Но с точки зрения шляхтичей наиболее тяжкие преступления в этой области совер­шены русским народом. Вот что пишет о них некий Ярослав Марек Рымкевич. "Иногда мне кажется, что народ, причинивший своим соседям и всему человечеству столько зла, угнетавший, истреблявший литовцев, татар, поляков, чеченцев — да, собственно, все соседние народы, — вообще не имеет права существовать". Далее, правда, есть оговорка, что этот народ всё-таки породил Тютчева, Мандельштама и Шостаковича, но главная мысль: "не имеет права существовать". (Напечатано в круп­нейшей газете "Жечпосполита", 31.12.2004 г., перепечатано в февральском номере "Новой Польши" за 2005 год.) Но шляхтич, видимо, не знает, что за тысячелетнее существование Россий­ского государства ни одно, даже самое малое племя из более чем ста племён, живущих на просторах России, не исчезло с лица земли. А уж если стать на такую внеисторическую, но полную благородного негодования точку зрения, то, конечно же, в первую очередь недостойны существовать нынешние североамериканцы за то, что свели в небытие уже в цивилизованном XIX веке десятки индейских племён. Испанцы тоже заслужили проклятье всего человечества и недостойны жизни в семье "цивилизованных" народов за уничтожение громадных, цветущих цивилизаций майя и ацтеков. А варвары немцы? Да вся их историческая жизнь выросла и стоит до сих пор на костях полабских славян, пруссов, онемеченных чешских народностей. Обратим внимание на то, что все эти трагедии вершились, когда геноцид совершался из абсолютно корыстных побуждений. Династическим сословиям, конкистадорам, военно-религиоз­ным орденам нужны были золото, земли, рабы, новые территории, замор­ские богатства. Да за десятки миллионов чёрных африканских невольников, создавших благосостояние Соединённых Штатов, эта страна, с точки зрения польского публициста, должна быть объяв­лена "империей зла", по закону о геноциде — без срока давности вплоть до Страшного суда. Наши же "геноцидные" деяния, как их называют поляки, заключаются в том, что когда мы изнемогали в борьбе с объединённой фашистской (по-своему "цивилизованной"!) Европой, когда наша истекающая кровью армия была прижата к Волге и Кавказскому хребту, когда весы истории неотвратимо клонились к созданию на земном шаре "Тысячелетнего рейха", при котором Речь Посполита была бы как плевок стёрта с лица земли1 и никто бы не заметил во всемирном Апокалипсисе этой ничтожной утраты, — в это время в линиях нашей отчаянной обороны, почти смыкавшихся с линией фронта, стали вспыхивать настоящие восстания в долинах и горах Чечни, Ингушетии, Кабар­дино-Балкарии, в степях Калмыкии… Пулемётные очереди летели в спины советских солдат в предгорьях Кавказа, где действовало множество мелких банд из чеченских и ингушских дезертиров; крымские татары по горным тропам, только им известным, выводили в тылы нашим партизанам и частям, оставшимся в окружении, батальоны немецких егерей и зверски расправлялись с захваченными врасплох пленными; калмыцкие приспешники Гитлера, уверовавшие в немецкую победу, преследовали остатки разгромленных наших воинских частей в прикаспийских степях. А всем им в этих операциях помогало мирное население — ведь в бандах находились их сыновья, братья, мужья. И когда перед нами встал неизбежный выбор: жить или умереть, то наш народ вместе с властью, как и всякий другой великий народ в подобных обстоятельствах, выбрал жизнь и борьбу. А значит — кару изменникам, перебежчикам, власовцам, решившим, что фашистская власть пришла навсегда и надо служить ей, чтобы жить дальше. И лишь эти чрезвычайные обстоятельства смертельно опасного военного положения вынудили руководство страны во главе со Сталиным на жесточайшие меры. Выселить на Восток целые племена — тяжелейшее дело, но оставлять вблизи натянутой и рвущейся линии фронта очаги мятежа означало проиграть войну. Оправдывая "естественную" смерть десятков тысяч советских военно­пленных в польских лагерях после войны 1920 года, нынешний публицист Анджей Новак пишет: "Такова была та война: бедная, голодная, нищен­ская" ("Новая Польша", № 4, 2005 год). Мол, нечем было кормить и лечить пленных… Ну а наша война, если помнить, что речь шла о жизни и смерти всего народа, была во много раз более "таковой". Даже американцы, на землю которых не ступил ни один японский солдат, согнали своих законопослушных американских японцев в концлагеря. А как бы они поступили, если бы самураи захватили половину северо­американ­ского континента? Наш всемирно известный учёный, один из основоположников советской космонавтики Борис Раушенбах, происходивший из поволжских немцев, на провокационный вопрос "перестроечной" журналистки: "Вы были противни­ком распада Советского Союза. Вы же так много претерпели от этой системы, провели много лет в лагерях. Но потом нашли в себе силы, чтобы простить?" — с достоинством ответил: — А чего прощать-то? Я никогда не чувствовал себя обиженным, считал, что посадили меня совершенно правильно. Это был всё-таки не 37-й год, причины которого совершенно иные. Шла война с Германией. Я был немцем. Потом в лагерях оказались крымские татары, чеченцы… Правда, те же татары во время оккупации Крыма всё-таки работали на фашистов. Это некрасиво. Среди же немцев если и были предатели, то полпроцента или даже меньше. Но попробуй их выявить в условиях войны. Проще отправить всех в лагерь… Что говорить, было очень плохо, но в условиях войны власть приняла совершенно правильное решение. Я это и своим солагерникам объяснял. А они мне в ответ говорили: "Вас надо пустить агитировать за советскую власть по лагерям" ("Мир за неделю", № 17, 1999 г.). А ведь до войны и чеченцы с ингушами, и крымские татары, и калмыки жили зажиточной жизнью, не хуже, а, пожалуй что, лучше русских. Им было дано всё: земли, образование, русские учили их в школах, лечили в больни­цах, строили в их автономиях города, дороги, заводы, нефтяные скважины. А вот поди же. Дрогнули тейпы в трудный час, вступили на стезю отступничества. Конечно, со всеми народами в апокалипсические времена происходили подобные процессы, но здесь был некий критический порог предательства, который в самый тяжёлый момент стал угрозой существованию и советского государства, и русского народа. Другое дело, что после победы можно было раньше, нежели это было сделано, великодушно простить, амнистировать, забыть… Но не теми были политические и человеческие нравы суровой эпохи. Впрочем, вспомним, что и французы не простили своего Петена и его приспешников, да и нор­вежцы, практически не пострадавшие во время войны, казнили своего Квис­линга как военного преступника и даже отвернулись от великого писателя Кнута Гамсуна, симпатизировавшего Гитлеру. А что за потери и жертвы были у Франции и Норвегии по сравнению с нашими? Так, семечки… 3. Фашиствующая Польша Поляки очень хотят забыть позорные страницы своей истории, когда Польша изо всех сил старалась вписаться в европейскую фашистскую империю, которую выстраивал с середины 30-х годов Адольф Гитлер. Вообще у шляхтичей странная память: обо всем, что им выгодно, они помнят и твердят с маниакальным упорством. Но обо всем, что им хочется забыть, забывают моментально. И даже создание в Варшаве Института национальной памяти дела не поправило. Его директор Леон Керес помнит только о пакте Молотова—Риббентропа, о Катыни, о Варшавском восстании и несчастной судьбе военнопленных из Армии Крайовой. Об этой патологической особенности шляхетского менталитета откро­венно и самокритично писал в свое время польский историк Юзеф Липский: "Почти каждый поляк, даже образованный, верит сегодня, что после Второй мировой войны мы вернулись на земли, отнятые у нас немцами… Восточная Пруссия, кусочек которой нам достался (Липский не решается сказать, что этот кусочек не просто достался, но подарен Польше Стали­ным! — Ст. К.), никогда не была польской". Видите — даже "образованные" не помнят. Хороши "образованцы"! А что уж говорить о "необразованных"... Польша всегда мечтала вершить свою внешнюю и внутреннюю антисо­ветскую (или антироссийскую) политику, опираясь на какую-либо мощную европейскую державу: на Англию, на Францию, а в 30-е годы сделала ставку на Германию, поверив в судьбу "Тысячелетнего рейха". Нынешние поляки до хрипоты рвут глотки, осуждая сталинское государ­ство за соглашение с Гитлером в августе 1939 года. Но вспомним, что до этого каждый кусок Европы, проглоченный фашизмом, Польша приветст­вовала с восторгом: оккупацию Рейнской области, аншлюс Австрии, втор­жение Италии в Абиссинию, итало-германскую поддержку фалангистов Франко в Испании. Гитлеровскую Германию исключают из Лиги Наций — Польша тут же услужливо предлагает фашистам представлять их интересы в этой предшественнице ООН. А когда произошла мюнхенская драма и Гитлер с согласия Англии и Франции отхватил у Чехословакии Судеты, Польша решила, что за заслуги перед Германией ей тоже положена часть добычи — и отрезала у чехов Тешинскую область. Нам всё время тычут в глаза визитом Риббентропа в Москву в августе 1939 года. В майском номере "Новой Польши" за 2005 год опубликовано письмо российского ПЕН-центра польскому ПЕН-клубу, подписанное Возне­сен­ским, Ерофеевым, Мориц, Ахмадулиной, Аркановым и прочими деяте­лями либеральной тусовки, в котором перечислены все преступления России: "катынское злодеяние", "Варшавское восстание", "стираемая с лица земли Варшава" — с истерическим воплем: "Как же странно сознавать, что начало этому кошмару практически положил чудовищ­ный пакт Риббент­ропа—Молотова!". "Пятая колонна"… Однако почти все — лауреаты Государственной премии России, полученной из рук Путина, предложившего во время визита в Польшу полякам, когда они подняли крик насчет покаяния за Катынь, не превращать польско-российские отношения в театр абсурда. Надо бы знать пенклубовским подписантам этого письма, что они защи­щают открыто фашиствовавшую в предвоенное время страну, которая задолго до августа 1939 года вела переговоры с тем же Риббентропом. А до него в Варшаве то и дело гостили министры "Третьего рейха" Геринг и Франк, мно­жество немецких генералов и дипломатов, польский министр иностран­ных дел Ю. Бек ездил на свидание к Гитлеру… Да и сам фюрер после оккупации Польши приказал поставить в Кракове почётный военный караул у гробницы Пилсудского в Вавельском замке, как бы отдавая дань благодарности его про­фашистской политике и, видимо, вспомнив, что в 1933 году Польша стала первым после Ватикана государством, заключившим с Германией договор о ненападении, чем поспособствовала международному признанию фашист­ского режима. Из двадцати четырёх российских подписантов письма, опубликованного в "Новой Польше", более половины — евреи. Ну хоть бы они вспомнили, по какой довоенной Польше 1939 года, разорванной "чудовищным пактом Риббентропа—Молотова", они проливают слёзы. Советую им прочитать отрывок из воспоминаний гражданина Польши, поляка по матери Андрея Нечаева, ныне живущего в Щецине: "В конце 30-х годов Польша начала склоняться к фашизму — "Фа­ланга", ОНР (Национально-радикальный лагерь), увлечение Гитлером… У меня в университете был друг поляк, который бегал на кинохронику в кинотеатр и с удовольствием смотрел гитлеровские парады. Молодёжь из ОНР в дни анти­еврейских акций кричала: "Еврей — бешеная собака, которую надо убить!". Ещё на первом курсе я стал свидетелем ужасающих сцен. В ноябре я пережил в университете антиеврейские дни. Представьте себе такую сценку: из двухсот студентов на медицинском факультете пятеро были евреями. Аудитория заполнена не только студентами, но и уличной шпаной. Почти все орут: "Убей еврея!". Профессор заявляет, что в таких условиях он не может читать лекцию, и уходит. Евреи спасаются бегст­вом, перепрыгивают через балюстрады. Кое-кто из них был сильно избит. Меня это повергло в шок… Вскоре в университете ввели гетто — выделенные места для евреев в аудиториях, а затем numerus nullus (запрет евреям поступать в высшие учеб­ные заведения). Евреев вообще не принимали на медицинские факультеты". ("Новая Польша", № 11, 2004 г.) Ни в какие времена, даже самые трудные для советских евреев — ни в тридцатые, ни в сороковые годы, ни в эпоху "отказничества", — такого в России представить было невозможно. Это было подражанием гитлеровским "хрустальным ночам", но лишь с одной особенностью: в Польше тех времён преследовало и загоняло евреев в угол не столько государство, сколько само общество, население, "соседи" (если вспомнить трагедию Едвабне). Государственную практику легко прекратить. Общественные нравы искоренить или исправить чрезвычайно трудно, почти невозможно. Так что Польша конца тридцатых годов была отнюдь не "кроликом", как пытался изобразить её Чеслав Милош, а скорее хищником средней величины, вроде гиены, льнущей к более крупному хищнику, Германии, в надежде на объедки со стола победителя. Она сама создавала атмосферу интриг и политического коварства, в которой стал вполне естествен и необходим для безопасности нашей страны "пакт Молотова—Риббентропа". Ну а то, что большой хищник, на которого возлагались сервильные надежды, "кинул" хищника более слабого и даже разорвал его за две недели войны — так это в истории бывало не раз. И повторится ещё не единожды. Мелких слуг в большой геополитической игре в те времена частенько приносили в жертву. 4. "Стоящие с оружием у ноги…" В год шестидесятилетия Победы над гитлеровской Германией и всеми силами фашистской Европы журнал "Новая Польша" (впрочем, как и вся польская пресса) особенно много слез пролил по поводу преследований, которым в 1944—1945 годах подвергалось командование и солдаты Армии Крайовой. Эти "преступления" советской власти в сегодняшней Польше считаются "знаковыми", "сакральными", по поводу которых нельзя сомне­ваться, точно так же, как по поводу Освенцима и Катыни. "Сразу же после того, как линия фронта перемещалась на Запад, бойцов АК разоружали и арестовывали", "семнадцать тысяч бойцов АК были отправлены в лагеря. Для них это было потрясением". (Из статьи "Интернированные союзники" Петра Мицнера, "Новая Польша", № 2, 2004 г.) "Было и уничтожение "освободителями" во второй половине 1940-х партизан Армии Крайовой (…), репрессии, Сибирь — в общем, нор­мальное построение советской власти" — эта издевательская реплика по отношению к "освободителям" принадлежит члену правления российского общества "Мемориал" некоему А. Черкасову ("Новая Польша", № 3, 2005 г.) "Кремлёвские советники порочат память Армии Крайовой — самой много­чис­ленной партизанской армии Европы" ("Тыгодник повшехный", 27.03.2005). И такого рода истерические стенания — в каждом номере "Новой Польши". Действительно, Армия Крайова была достаточно многочисленной и хорошо организованной силой. И по советским, и по польским источникам, её подпольная сеть насчитывала от 250 до 400 тысяч человек. Но как она сражалась с немецко-фашистскими оккупантами, как она защищала свой народ? Она исходила из концепции "двух врагов" — Германии и России, которая сводилась к тому, чтобы, как любило говорить командование АК, "стоять с оружием у ноги". Это тактика была один к одному похожа на тактику наших союзников, о которой вице-президент США Гарри Трумэн сказал так: "Пусть немцы и русские как можно больше убивают друг друга". Но цинизм, естественный и понятный для союзников, на земли которых ни разу не ступила нога гитлеровского солдата, на практике оказывался само­убийст­вен для "расово неполноценного" польского народа, обречённого на уничтожение. Тем не менее поляки не торопились открывать "второй парти­занский фронт", и "Информационный бюллетень" Главного штаба Армии Крайовой 1 октября 1942 года так комментировал развернув­шееся Сталинград­ское сражение: "Ад на Волге. Битва за Сталинград приобретает историческое значе­ние. Очень важно и то, что колоссальная битва "на великой реке" затяги­вается. В ней взаимно уничтожают себя две самые крупные силы зла". Кощунственно иронизируя над нашей сверхчеловеческой стойкостью на "великой реке", поляки мистическим образом спровоцировали зеркальную ситуацию, которая возникла через полтора года: варшавское восстание! А почему не увидеть связи между этими судьбоносными событиями? Висла – тоже "великая река". Руины Варшавы ничем не отличались от сталинградских руин. "Ад на Волге" стал "адом на Висле". И все-таки великое отличие есть: в Сталинграде, вскинув руки вверх, из развалин вышел фельдмаршал фон Паулюс, а в Варшаве в той же позиции (Hдnde hoch!) перед эсэсовским генералом фон дем Бахом возник высокородный шляхтич граф Бур-Кома­ровский. Вот так история мстит тем, кто пытается осмеять её. Когда в начале 1943 года наши войска добивали и брали в плен последние части армии Паулюса, идеологи АК отнюдь не радовались нашей победе, но оплакивали судьбу оккупантов: "Страдания солдат, участвующих в боях в морозы и пургу, лишённых поставок продо­вольствия и оружия, без медицинской помощи, в открытой степи, ужасны. С нашей стороны было бы несправедливо, если бы мы не подчёркивали исключительную мораль­ную выносливость остатков армии Паулюса…". Эти слёзы лились в то же самое время, когда крематории Освенцима и Треблинки уже работали на полную мощь, когда тысячи поляков в вагонах для скота выселялись из Люблинского воеводства и Замойщины, когда сотни детей, оторванных от матерей и отцов, замерзали в этих вагонах… Но вот как писал польский историк Владислав Побуг-Малиновский о том, как в те трагические дни придерживался тактики "стоять с ору­жием у ноги" один из вождей АК генерал Ровецкий с его штабом: "Ровецкий следовал приказам генерала Соснковского об активизации дейст­вий по мере возможности, но почти в каждом его решении, инструкции, указании чувствовалась забота об экономии живой силы… Он умел решительно сдерживать чрезмерный боевой темперамент… Когда в конце 1942 года немцы начали на Замойщине жестокую акцию выселения, он сохранял умеренность в организации возмездия. (ну не смешно ли? — Ст. К.) Некоторые из польских деятелей требовали "даже мобилизации АК и похода на помощь Замойщине". Ровецкий, уклоняясь от этих требований, говорил своему окружению: "Если мы послушаем тех, которые сейчас так шумят и обвиняют нас в бездействии, то когда немцы начнут нас бить (! — Ст. К.), те же самые лица первые начнут пищать, чтобы мы прекратили". Сегодняшние польские "аковцы" кричат о том, что советские войска не пришли на помощь Варшавскому восстанию. Но как Армия Крайова отозва­лась на восстание евреев в Варшавском гетто весной 1943 года? Генерал Бур-Комаровский в своих воспоминаниях "Подпольная армия" пишет, что когда Ровецкий созвал совещание штаба и робко заявил, "что в такой степени, в какой это возможно, мы должны прийти евреям на помощь", то от своих штабных офицеров "он услышал такие рассуждения: если Америка и Великобритания не в состоянии предотвратить это преступ­ление немцев", то "как же мы сможем их остановить?". А в газете "Жечпосполита" от 5—6 июля 2003 года была напечатана статья П. Шапиро "Краткий курс на память и забытье", в которой автор писал о том, что когда "в Лондон попали микрофильмы с отчётами о деятель­ности еврейского подполья, их использование во время войны не вызвало какого-либо энтузиазма со стороны польского подполья". Реакция лондонских поляков была такова: "Евреи любым путём стремятся разрек­ламировать во всём мире величие своего вооружённого сопротивления немцам". Может быть, евреи преувеличивали значение своего восстания. Допускаю. Но разве не тем же самым сегодня занимаются поляки, рекламируя "величие вооружённого сопротивления" Армии Крайовой задним числом, спустя шестьдесят лет после войны? Не удержусь и ещё раз процитирую отрывок из книги Вадима Кожинова, о котором я уже упоминал в книге "Шляхта и мы". "По сведениям, собранным Б. Урланисом, в ходе югославского сопро­­тив­ления погибли около 300 тысяч человек (из примерно 16 миллио­нов населения страны), албанского — почти 29 тысяч (из всего лишь 1 мил­лиона населения), а польского — 33 тысячи (из 35 миллионов). Таким образом, доля населения, погибшего в реальной борьбе с герман­ской властью в Польше, в 20 раз меньше, чем в Югославии, и почти в 30 раз меньше, чем в Албании!" Вот что означало "стоять с оружием у ноги"! Ради справедливости надо сказать, что кроме 33 тысяч погибших "аков­цев" поляки, воевавшие и в Европе — в английских частях, и в составе наших войск — Армия Людова, и во время немецкого блицкрига, длившегося 17 дней, — потеряли ещё около 100 тысяч человек. Всего их общие военные потери — 123 тысячи, то есть 0,3% населения страны, от 35 миллионов. Наши прямые военные потери (около 9 миллионов) составляли 5% насе­ления СССР, немецкие (без союзников) — 5 мил­лионов солдат и офицеров — около 7% населения Германии. В таких роковых и судьбоносных войнах, какой была Вторая мировая, тремя десятыми процента — такой малой кровью Родину не спасёшь… "Стояли с оружием у ноги", экономили силы, ждали момента, когда после советско-немецкого взаимоистребления можно будет схватить власть в Польше голыми руками, а в результате дождались, что за это время немцы уничтожили 6 миллионов их сограждан, каждого шестого поляка. В год шестидесятилетия Победы пропагандистскую кампанию по поводу преследований, которым подвергались командование и солдаты АК, возгла­вил сам президент Польши Александр Квасневский, выступивший, как пишет "Новая Польша", 7 мая 2005 года во Вроцлаве: "Мы с возмущением и горечью вспоминаем, что когда в московском небе гремел салют в честь Победы, шестнадцать лидеров подпольной Польши сидели в казематах Лубянки. Трое из них были казнены". Пресса, естественно, поддержала "возмущение и горечь" президента: "60 лет назад лидеры Польского подпольного государства (! — Ст. К.) были коварно похищены НКВД, вывезены в Москву, брошены в тюрьму, подвергнуты жестокому следствию, а затем осуждены в ходе беззакон­ного процесса. Их было шестнадцать. Самыми значительными фигу­рами среди них был последний командующий Армии Крайовой генерал Леопольд Окулицкий, делегат эмигрантского правительства вице-премьер Станислав Янковский и председатель Совета национального единства Казимеж Пужок…" ("Новая Польша", № 5, 2005 г.). Много воды утекло с тех пор. Выросли новые поколения, не знающие обстоятельств, в которых проходили подобные репрессии, и потому надо и нам почаще вспоминать истинную историческую картину той эпохи… В 1994 году, в наше демократическое время, Российская Академия наук, Институт славяноведения и балканистики, Государственный архив Российской Федерации и Научный центр общеславянских исследований издали крошеч­ным, почти самиздатовским тиражом (500 экз.!), на плохой, жёлтой бумаге, в мягкой обёрточной обложке собрание документов под названием "НКВД и польское подполье". Процитируем несколько донесений НКВД, касающихся деятельности АК в тылу советских войск на освобождённых землях Польши в 1944 году, задолго до ареста в марте 1945 года Окулицкого и его товарищей. " 16 октября 1944 года. В Холмском уезде действуют отряды "АК"… (…) эти отряды совер­шили более 10 вооружённых нападений. Убито 15 человек из числа мест­ных работников. В Замостьянском уезде повстанцами убито 11 человек, из них 5 военнослужащих Красной Армии. В Люблинском уезде действует отряд "АК" численностью до 300 человек. Совершено убийство пяти военнослужащих Красной Армии. В Владовском уезде сформирован отряд "АК", насчитывающий 200 человек, совершено 6 убийств работников милиции". Из донесения советника НКВД при Министерстве общественной безопас­ности Польши Н. Н. Селивановского (1945 г.) "С 1-го по 10 июня на территории Польши бандами "АК" совершено 120 вооружённых налётов на органы общественной безопасности и милиции, мелкие группы советских и польских военнослужащих, а также на гражданское население украинской и белорусской нацио­наль­ности": "убито 16 советских военнослужащих", "3 польских", "27 сотруд­ников органов общественной безопасности и мили­ции", "25 членов ППР и активистов", 207 — гражданского населения". Ещё одно донесение Н. Н. Селивановского от 5 июня 1945 г.: "6 июня с. г. банда "АК" подпоручика Цибульского, известного по псевдониму "Сокол", учинила погром над украинским населением деревни Ветховина (13 километров юго-западнее города Холм). Банда "Сокола", численностью более 200 человек в форме Войска Поль­ского, вооружённая станковыми и ручными пулемётами, автома­тами, винтовками, подошла к селу на 45 подводах и частью в пешем строю. Украинские жители, приняв банду за польские части, возвращаю­щиеся с фронта, встретили её почестями и цветами. Пройдя через село и сосредоточив обоз в ближайшем лесу, бандиты возвратились и начали поголовное истребление украинцев. Бандиты убили 202 человека, в том числе грудных детей, подрост­ков, мужчин и женщин всех возрастов. Мирные жители убивались огнестрельным оружием, мотыгами, лопатами, топорами, ножами, женщинам рубили головы, мужчин пытали раскалёнными железными прутьями. Забрав часть имущества из квартир убитых и 65 голов скота, банда направилась к селу Селец…". Это — лишь малый список жертв "аковского" террора. Осенью 1945 года их число непрерывно растет: "30 ноября 1945 г. Убито 39, ранено 24, пленено 8 сотрудников милиции". "Военно­служащих Красной Армии убито 6 и ранено 5 человек". "Убито 62, ранено 11 и пленено 5 человек". "19 ноября в Кракове в квартире гр-на Хохберг (…) кроме хозяина, его матери и двух сестёр находились 6 мужчин, по национальности евреи… Бандиты предложили всем присутствующим в доме поднять руки вверх и стать к стене, а затем выстрелами из пистолетов убили 3 муж­чин, ранили одну из женщин и скрылись". "Убито 18 военнослужащих Красной Армии", "убит 61 человек из мест­ного населения". Из донесения от 23 апреля 1946 г.: "Убито и ранено 25 военнослужащих Красной Армии, 45 военнослужащих Войска польского, 7 государственных служащих, 64 местных жителя". В. Парсаданова пишет о 1000 убитых советских военнослужащих, но это явное преуменьшение историка, издающего свои труды в России на польские гранты. Лишь за 4 месяца 1946 года (январь, февраль, март, апрель) "аковцами" было убито из числа военнослужащих советских и польских вместе с местным населением 836 человек. И это лишь небольшая часть расстрельных списков Армии Крайовой, опубликованных в этом сборнике. Так что когда Петр Мицнер пишет о том, что заключение в советские лагеря семнадцати тысяч "бойцов АК… для них стало потрясением", думаю, что он преувеличивает. Они знали, за что их ссылают в лагеря, и, думаю, радовались, что всего лишь ссылают, а не ставят к стенке. Сегодня, в год 60-летия Победы, когда Россию клеймят за интерниро­вание "аковцев", когда наша власть принимает как должное плевки шляхтичей, вместо того чтобы осадить эту свору с достоинством, приличествующим великой Победе, конечно, понимаешь, что "козыревщина" ещё не изжита из нашей внешнеполитической жизни. Она лишает наших государственных мужей смелости, веры в свою правоту, поиска истины. А если уж самым храбрым иногда удаётся хоть как-то огрызнуться и возмутиться, то тут же из-за океана раздаётся шляхетский окрик знаменитого не меньше покойного папы поляка Бжезинского, который со страниц "Уолл-стрит Джорнел" потребовал, чтобы российское правительство "не увиливало от оценки прошлого своей страны, которое во всём мире признано криминальным". Тоже мне "тихий американец"... 5. "Берег левый, берег правый…" 1 августа 1944 года началось Варшавское восстание. 26 августа 1944 года Константин Рокоссовский дал интервью британскому корреспонденту Александру Верта. Между маршалом Советского Союза и англичанином произошёл такой разговор: Рокоссовский: После нескольких недель тяжёлых боёв мы подошли примерно 1 августа к окраинам Праги. В тот момент немцы бросили в бой четыре танковые дивизии, и мы были оттеснены назад. Верта: Думали ли вы 1 августа, что сможете уже через несколько дней овладеть Варшавой? Рокоссовский: Если бы немцы не бросили в бой всех этих танков, мы смогли бы взять Варшаву, но шансов на это никогда не было больше 50 из 100…". Верта: Было ли Варшавское восстание оправданным в таких обстоя­тельствах? Рокоссовский: Нет, это была грубая ошибка. Повстанцы начали его на собственный страх и риск… Вооружённое восстание в таком месте, как Варшава, могло бы оказаться успешным только в том случае, если бы оно было тщательно скоординировано с действиями Красной Армии. Правильный выбор времени являлся здесь делом огромной важности. Варшавские повстанцы были плохо вооружены, и восстание имело бы смысл только в том случае, если бы мы были уже готовы вступить в Варшаву. Подобной готовности у нас не было ни на одном из этапов… Обстоятельства были неблагоприятны для нас. На войне такие вещи случаются… Верта: Но у вас есть плацдармы к югу от Варшавы. Рокоссовский: "Нам очень трудно их удерживать, и мы теряем много людей. Учтите, что у нас за плечами более двух месяцев непрерывных боёв. Мы освободили всю Белоруссию и почти четвёртую часть Польши; но ведь и Красная Армия может временами уставать. Наши потери были очень велики… Честный рассказ солдата, поляка и великого полководца. А вот как изображают те трагические события нынешние воинственные шляхтичи из журнала "Новая Польша": "1 августа 1944 года, в разгар советского наступления, поляки под­няли восстание в Варшаве, надеясь на поддержку русской армии. Но фронт был остановлен: повстанцы были "неправильные". ("НП", № 3, 2005 г.) В том же номере: "Кремль, по словам директора Института нацио­нальной памяти Леона Кереса, должен принести извинения за неоказан­ную помощь Варшавскому восстанию". "Москва ещё не созрела для извинений за пассивность Советской Армии на подступах к гибнущей Варшаве". ("Новая Польша", № 9, 2004.) "Папа рассказывал, как напротив горящей Варшавы стояла наша до зубов вооружённая армия и палец о палец не ударила, чтобы спасти. Могли помочь, но не хотели". (Тимур Коган, "НП", № 1, 2005 г.) Автору этих слов, видимо, непонятно, что в Варшаве тогда стояла ещё одна "до зубов вооружённая армия" — но другая, немецкая. Сколько раз наши русофобы, российские и польские, упрекали Жукова, что он не жалел солдат, бросал их на взятие Берлина, что к "датам" якобы брали города, что такое жертвоприношение, такое нежелание беречь своих солдат — преступно… Но в истории с Варшавой всё наоборот — до сих пор кричат: почему не стали брать её с ходу! Брать её с ходу, да ещё не в соответствии со своими военными планами, а с чужими — значит положить десятки тысяч солдат. Но какое дело до русской крови борзописцам и фарисеям-историкам из "Новой Польши"? 600 тысяч им мало… Ещё надо было прибавить, спасая авантюристов из АК. Взять великий город — дело непростое, это не деревушка и не хутор. Бои в городе — одна из самых тяжелейших военных операций. Вспомним, что немцы не могли овладеть руинами Сталинграда, а наши солдаты в 1994 го­ду — кварталами Грозного. Но если следовать шляхетской логике, то Сталин только и ждал момента, когда немцы раздавят повстанцев, чтобы потом взять Варшаву. Однако мы её взяли не через несколько дней или даже недель после капитуляции Бур-Комаровского, а почти через четыре (!) месяца — 18 января 1945 года. Вот сколько времени понадобилось нашим войскам, нашим штабам, нашим отставшим от фронта тылам, чтобы собрать разведданные, подтянуть резервы, выработать стратегию, по которой следует с наимень­шими потерями штурмовать громадный город. Не по-шляхетски мы его брали. А по-советски. По-сталински. 22 июля 1944 года на первом клочке освобождённой Польши был образован Польский комитет национального освобождения. Испугавшись, что он будет представлять будущую власть Польши, "аковцы" тут же обрати­лись к англичанам с просьбой о поддержке будущего восстания. Англичане не дураки: отказались от плана конкретной помощи, сославшись в числе других причин на необходимость "согласования этих действий с совет­ским правительством". Несмотря на это, через 3 дня главнокомандующий АК отдал приказ о начале восстания. Вот как вспоминал о начале этой трагедии во время 20-й годовщины восстания один из его участников. (Дальше выдержки из сборника: "Варшав­ское восстание. Статьи. Речи. Воспоминания. Документы"): "АК приняло решение о восстании за 6 дней до его начала. Не было никакого плана вооружённых действий. В момент начала восстания командование АК располагало в Варшаве примерно 16 тыс. человек, а вооружение, причём исключительно так называемое личное оружие, имелось лишь для 3,5 тысячи. Боеприпасов хватило только на несколько дней борьбы…". Всё это было похоже на восстание 1863 года, о котором польский историк Я. Тазбор писал почти так же: "А январское восстание 1863 года? Это же было просто безумие… мы пошли в бой без оружия. Между прочим, Манифест повстанческого правительства 1863 года был написан вовсе не кем-то из политиков, а поэтессой Ильницкой, которая верила, что одного энтузиазма доста­точно, чтобы враг был разгромлен". Варшавское восстание было событием, генетически связанным со многими катастрофическими ключевыми фактами польской истории: с восстанием 1863 года, с атаками польских кавалеристов на немецкие танки в сентябре 1939-го, с жертвоприношением нескольких тысяч жолнеров под Монте-Кассино, с фантастическим планом генерала Андерса первым войти в родную Польшу и освободить Варшаву. Из воспоминаний повстанцев: "С грустью мы смотрели в сторону Вислы, откуда должны были прий­ти помощь и освобождение, а для некоторых наших собеседников, как они говорили, — новая оккупация". "Переправиться через Вислу, по мнению некоторых, означало попасть в руки другого врага… Они хотели выступить в роли хозяев Варшавы, а теперь сами искали убежища и помощи. Ведь это будет двойным пора­жением". За два часа до переправы к советскому берегу через Вислу штаб Бур-Комаровского принял решение о капитуляции. Лучше в плен к немцам, чем союз с Советской Армией и Армией Людовой: "Кто-то из присутствующих с трудом выдавил из себя: "Ведь это или чудовищное преступление, или непростительная глупость". 28.IX.44. (Из донесения представителя главного командования АК подпол­ков­ника Зигмунда Добровольского о переговорах с немцами о капитуляции): "Продолжение борьбы означает только бесцельно обрекать на смерть сотни тысяч мирных жителей, прежде всего женщин и детей" (дошло за 2 дня до капитуляции. — Ст. К.). "Так как большевики являются такими же врагами Польши, как и врагами Германии, Армия Крайова не опозорит себя, если сложит оружие, исчерпав все возможности для спасения". Из воспоминаний участников восстания: "Условия капитуляции, переданные по лондонскому радио на поль­ском языке, предоставляли права воюющей стороны лишь солдатам и офицерам Армии Крайовой. Это означало на деле, что граф Бур выпрашивал у немцев для своих бывших солдат и офицеров право нахо­диться в концентрационных лагерях, а солдат и офицеров Армии Людовой, польской армии Людовой и Корпуса безопасности обрекал на верную смерть… Полностью погиб Варшавский штаб Армии Людовой, сотни её луч­ших деятелей, тысячи отважных солдат и офицеров. Граф Комаров­ский вместе со своим штабом спас свою жизнь ценою немецкого плена…". Недаром, как писал в своём донесении в штаб АК полковник Вахновский, который вёл с обергруппенфюрером СС генералом фон дем Бахом переговоры об условиях капитуляции, эсесовский генерал "особенно подчеркнул своё доброжелательное отношение к полякам и Армии Крайовой". (Это после уничтожения двухсот тысяч мирного населения Варшавы.) Конечно, никто никогда не упрекнёт в недостатке мужества рядовых солдат Армии Крайовой, не знавших планов своего начальства и беззаветно умиравших за родину на руинах Варшавы. Но высшее офицерство! Оно даже фронтовое братство предало только лишь потому, что их временные собратья по оружию были из Армии Людовой и переправились к ним с восточного берега Вислы, а значит, были для них "советскими поляками". 6. От Волыни до Катыни В майском номере "Новой Польши" за 2005 год опубликованы сразу два материала об отношениях Армии Крайовой и белорусских партизан во время фашистской оккупации. Автор одного из них Александр Гогун верен польской исторической концепции: для него "красные партизаны" (так названа статья) — это в первую очередь мародёры и грабители, партийные функционеры и чекисты. Польский историк, конечно же, заключает слова "народные мсти­тели" в иронические кавычки и охотно, как и вся польская историография, переходит на геббельсовский язык, называя белорусских партизан "банди­тами". В том же номере ещё один историк — Казимеж Краевский вторит Гогуну. В статье "Кто расстреливал белорусских партизан" (которая является откликом на нашу перепечатку короткой заметки из немецкого журнала "Шпигель") он обвиняет белорусских партизан в том, что они выполняли "директивы руко­водства СССР, направленные на то, чтобы как можно быстрее ликви­дировать Армию Крайову на восточных территориях, принадлежавших до войны Польше (…) как силу, которая могла противостоять агрессив­ным планам СССР". Все-таки шляхта верна себе — рано или поздно проговорится: Западная Белоруссия у Краевского названа "восточной территорией, принад­лежав­шей до войны Польше". Никак не хотят признать поляки, что белорусы боролись с ними не по указу чекистов и партийных функционеров, а чтобы по окончании войны жить в единой Белоруссии, но не в польской колонии, именуемой "восточ­ной территорией". В Польше времён Пилсудского и после его смерти Западной Белоруссии не существовало. Она называлась "крессами всходними" — то есть "восточной окраиной". Поляки в те времена не признавали белорусов за нацию. Извест­ный польский идеолог 30-х годов Адольф Невчинский безо всяких оговорок заявлял, что с белорусами нужно разговаривать на языке "ви­сель­ниц и только висельниц… Это будет, — писал он, — самое правильное разре­шение национального вопроса в Западной Белоруссии". Нынешние польские историки (порой вместе с нашими политологами) изо всех сил стараются затушевать белорусско-польские противоречия минувшей эпохи. В февральском номере "Новой Польши" за 2005 год некая Инесса Яжборовская (из Института сравнительной политики Российской Академии наук) изображает их так: "Что произошло в 40—50-е годы? Когда Польша и другие страны Цент­ральной и Восточной Европы были объявлены мононациональными государствами, была предпринята попытка превратить их дейст­вительно в однонациональные, ликвидировать национальные меньшин­ства. К примеру, белорусы потеряли свой язык, они должны были или уехать в советскую Белоруссию, или объявить себя поляками. Украинцы на это не пошли, украинцев постигла акция "Висла". И другие нацио­наль­ные меньшинства, которых на самом деле в Польше больше дюжи­ны, практически должны были объявить себя поляками. Это была кон­цеп­ция сталинско-коминтерновская, и она проводилась последова­тельно во всех этих странах. Мы с вами были советскими людьми, мы с вами были носителями флага с надписью "морально-политическое единство советского народа". В Польше тоже укоренялась вот эта самая версия морально-политического единства народа". Словом, все польские грехи приписываются Советскому Союзу. Но как бедная политологша объяснит, почему белорусы, которые в Польше из-за якобы просоветской польской политики "потеряли свой язык", чтобы говорить на нём, должны были "уехать в советскую Белоруссию. В про­тивном случае им надо было объявить себя поляками"… Но это значит, что в советской Белоруссии подобных притеснений не было. (А как туманно и загадочно сказано: "Украинцы на это не пошли, украинцев постигла акция "Висла"!) На самом деле в 20—30-е годы западные белорусы считали поляков оккупантами и боролись, как могли, с польскими полицейскими, жандар­мами и колонистами, получившими земли "всходних крессов". Вот почему население "всходних крессов" с радостью приветствовало освободительный для них поход Красной Армии 17 сентября 1939 года. И в сегодняшней Белоруссии очень сильно общественное мнение, требующее, чтобы 17 сентября — день воссоединения расчленённого в 1921 году белорусского народа, стало государственным праздником республики. Ненависть белорусов к польским осадникам в сентябре 1939 года была такова, что как только рухнула польская колониально-полицейская система в "западных крессах" — то наступало неотвратимое возмездие. Сбывалось то, о чём писал в своих воспоминаниях наш бывший военно­пленный времён войны 1920 года Яков Подольский: "Ужасное отмщение готовит себе шовинистическая буржуазная Польша". 22 и 23 сентября местное население местечка Скидаля расправилось с бывшими легионерами-осадниками. Были застрелены, растерзаны и забиты в результате этой самосудной расправы 42 человека. Значит, было за что, если кроткие белорусы не выдержали. С этой точки зрения и на Катынь надо посмотреть по-другому. Все польские историки, политики и журналисты много лет подряд талдычат о том, что в Катыни был расстрелян "цвет нации" — писатели, учителя, священ­ники, учёные и т. д. А вот что пишет современный белорусский историк Л. Криштапович в исследовании "Великий подвиг народа" (Минск, 2005 г.). "Польские русофобы и антисоветчики ламентируют: катынская тра­гедия — ничем не оправданный расстрел цвета польского общества — офицеров. Но это ведь были не просто военнопленные, а оккупанты, ибо объек­тивно Западная Белоруссия была не польской, а оккупированной Поль­шей землёй. И расстреляны были не польские офицеры, а оккупанты, представлявшие карательные репрессивные органы Польши на оккупи­рованной белорусской земле. Достаточно вспомнить о польском лагере смерти для белорусских патриотов и коммунистов в Картуз-Березе. Как справедливо отмечает польский историк Кшиштоф Теплиц, "сегодня о польских полицейских говорят, что многие из них были злодейски убиты в Катыни, но не говорят, что те, кто туда не попал, помогали гитлеров­цам в "окончательном решении еврейского вопроса". Что же касается собст­венно польских войсковых офицеров, то их в СССР никто и не расстре­ливал. Общеизвестно, что на территории СССР в годы Второй мировой войны эти офицеры активно участвовали в строи­тель­стве польской армии генерала Андерса и народного Войска Польского, которые в составе антигитлеровской коалиции внесли свою лепту в дело освобож­дения европейских народов от фашизма. Такова правда истории". Кстати, даже в статье Петра Мицнера "Интернированные союзники" ("НП", № 2, 2005 г.) признаётся, что условия, в которых жили польские офицеры в дягилевском лагере под Рязанью, были вполне человечными: "Они свободно перемещались по территории лагеря, офицеров не заставляли работать, можно было устраивать концерты, шахматные турниры, действовал даже лагерный театр "Наша будка" (разумеется, с жестокой цензурой). Среди заключённых было несколько священ­ников, которым разрешили совершать богослужения". Вот только бы "жестокую цензуру" отменить, и вполне этот лагерь можно было бы считать, учитывая военное время, чем-то вроде дома отдыха… Когда я недавно побывал в Белоруссии — мои минские друзья подарили мне книжечку, изданную в столице в 1994 году. Называется она просто: "Армия Краева на Белоруссии". С подзаголовком: "Первая книга в Бело­руссии, где сказана полная, непричёсанная правда про Армию Краеву". Читаешь эту "непричёсанную правду" — и волосы на голове дыбом встают. Всю бы её перепечатать, да места много займёт. Ограничусь несколькими отрывками. Книга насыщена документами и воспоминаниями, донесениями развед­чиков, сводками НКВД, приказами советского партизанского командования и командования Армии Крайовой. Из приказа командира польского батальона Панурага ("Яна Пивника") от 5.06.44 года: "Оборонять местное население от жидовско-большевистских банд…" Советский разведчик, который передавал нашим властям текст этого приказа, от себя добавил, как легендарный аковец "оборонял местное население": "Недавно тут белополяки сожгли более 30 хуторов и уничтожили местное население за связь с советскими партизанами". "В сентябре 1943 года уланы эскадрона Здзислава Нуркевича расстреляли группу партизан так называемого акайцами жидовского отряда Семёна Зорина" (в отряде было много евреев. — Ст. К.). Это был тот самый Нуркевич, о котором в майском номере за 2005 год в материале А. Гогуна сказано с одобрением: "Особенно досаждал красным отряд прапорщика Нуркевича"). Из рапорта главного коменданта АК генерала Тадеуша Комаровского (будущего руководителя Варшавского восстания. — Ст. К.) в штаб польского Верховного главнокомандования в Лондоне от 1 марта 1944 года: "19.11.43 подразделение наднеманского батальона вело бой в районе Жалудка с советскими партизанами (…) Советский отряд был вынужден перейти через переправу на другой берег Немана. Советские потери — убитые, раненые, утонувшие — около 200 человек". "В районе Налибоцкой пущи отряд "Гуры" с августа 1943-го по июнь 1944-го не провёл ни одного боя с немцами, зато имел 32 сражения с советскими партизанами". "Они стреляли в спину, из-за угла, по-злодейски, часто в безоруж­ных людей. Позже и рядовые аковцы, и особенно офицеры начнут говорить про некие высокие мотивы ихних убийств людей в Белоруссии, которых они убивали подло, из-за угла". Из судебного дела № 3710/822 по поводу отряда "Крысы": "Ночью с 19 на 20-е катастрычника 1944 г. до 150 человек бандитов напали на местечко Эйшышки (…) ворвались в квартиру громодянина Сонензона, расстреляли его, жену и ребёнка. Ворвались в квартиру Янкевича и расстреляли старшего сержанта Красной Армии… При отступлении схватили красноармейца, раздели и расстре­ляли…" Поляки плачут о судьбе своих пленных в Медном. Но вот что пишет белорусский историк Е. Семашко о них: "А теперь для завершения разговора о событиях июня—августа 1944 года: вернёмся к тем аковцам, которые были интернированы и находились в Медниках. Им повезло больше всех. Уцелели… Война открыла глаза чекистам. Как бы ни было — Катынская трагедия не повто­рилась. Хотя счёт офицерам АК можно было предъявить немалый". Из судебных документов по обвинению Леопольда Окулицкого и дру­гих руководителей Армии Крайовой на процессе в Москве 18—22 июля 1945 года: "По неполным данным, в результате террористической деятель­ности АК только с 28 липеня по 31 снежня 1944 было убито 277 и ранено 94 солдат и офицеров Красной Армии, в том числе убито и поранено офицеров 77, сержантов 87, бойцов 207 человек. С 1 студзеня по 30 мая 1945 убито 317 человек и поранено 125 человек бойцов и офицеров Червоной Армии". "Усих восьмерых милиционеров расстреляли, трупы убитых зверски изувечили, затем утопили подо льдом реки Дзитвы". Из письма белорусского ветерана ВОВ Серафима Янеца от 17.04.1993 г.: "Группа былых удзельников Армии Крайовой обратилась в Верховный Совет с просьбой реабилитировать всех акайцев. Коли такое случится, то Верховный Совет сподобится хозяину, который сунул тлеющую головешку под стреху хаты. Коли называть всё своими именами, то нам предлагают реабилитацию тех, кто вёл вооружённую борьбу на протяжении десятилетия за восстановление Польши в границах 1939 года, другими словами, за расчленение Белоруссии". Из авторского текста: "Армия Крайова очень много погубила белорусских людей и во время войны и после неё. Только отряды Новоградского округа провели 81 опе­рацию против белорусских партизан. Отряды Ставбцовского округа Армии Крайовой с декабря 1943 г. до конца июля 1944 убили около шести тысяч "большевиков". Большая часть этих большевиков — мирные жители. Селяне обрабатывали землю и не ждали ночных гостей. Их аковцы называли пособниками Советов — и к стенке". "Кастусь Акула, житель Канады, доказывает в своей книжке, что аковцы часто в борьбе с белорусскими партизанами разыгрывали немецкую карту: сдавали гитлеровцам белорусских партизан". О тех же поляках, которые, желая бороться именно с гитлеровцами, шли в партизанские белорусские отряды, "Информационный бюллетень штаба Армии Крайовой" писал 27 августа 1942 года, в самые тяжёлые дни войны: "Эта армия пополняется за счёт распропагандированных местными коммунистами элементов и зачастую тех, кто предпочитает идти в леса, а не ехать на принудительные работы в Германию. Несмотря на их положительные качества, эти элементы, конечно, будут потеряны для дела борьбы за польское государство". Вот такие у нас были "союзники". * * * Украинцы, в отличие от белорусов, имели громадный многовековой опыт борьбы со шляхтой, начиная со времён Богдана Хмельницкого, Коливщины, казацких и крестьянских восстаний XVIII века. Они знали, что с поляками можно разговаривать только на ветхозаветном языке: "око за око", "кровь за кровь"… В эту борьбу были вовлечены и отряды ОУН, и УПА, и дивизия "СС-Галичина", и всяческие бандеровские "лесные братья". В ответ на польскую резню в украинских сёлах на Львовщине они могли ответить не менее страшной резнёй на Волыни. "Новая Польша" об этих событиях пишет очень туманно: "Ещё до Второй мировой Украинская повстан­ческая армия вырезала на этих территориях поляков, те тоже себя не очень сдерживали". Ну всё как в бессмертной гоголевской повести "Тарас Бульба"! Но надо понимать, что западные украинцы "вырезали" тех, кто их гнобил и "вырезал", как и белорусов, с 1920-го по 1939 год. Так что зря поляки сегодня изгаляются над нашим якобы освободительным походом на Запад осенью 1939 года: "Советские говорят: "Мы освобождали западные земли". "В российских учебниках события 39 года трактуются как "освобо­дительный поход Красной Армии в Западную Белоруссию и Западную Украину". "В дискуссиях поляки непременно спросят: от кого же освобожда­лась отхваченная таким образом половина довоенной Польши (…), если Сталин заключил договор о ненападении с Гитлером?.." (Все цитаты из майского номера "Новой Польши" за 2005 г.) Ох… всё-таки, как говорил Салтыков-Щедрин, "нет глупости горшей, нежели сама глупость". Да не от Гитлера, панове, мы освобождали "западные области", "отхва­чен­ные" у нас в 1920 году, а от вас, интервентов, которых ненавидели украинцы и белорусы, восставшие против оккупантов не только в сентябре 1939 года, когда рушилась Речь Посполита, но гораздо раньше… Недаром партизанская Украинская повстанческая армия была создана для борьбы со шляхтой задолго до начала и Второй мировой, и Отечественной войны. В 1964 году в издательстве "Прогресс" вышел перевод книги "Ежи Климковского "Я был адъютантом генерала Андерса". В ней были большие купюры, сделанные по идеологическим соображениям: чтобы не вспоминать об отношениях украинцев к полякам осенью 1939 года. Книга была издана в редакции специзданий. В 1991 году воспоминания Климковского были переизданы без купюр издательством Московского энергетического института. Я приведу три отрывка из книги, в которых будут курсивом выделены строки, опущенные в 1964 году и восстановленные в 1991-м. Речь идёт о бегстве разбитых немцами польских войск на Восток. "…Прибывали раненые. Перевязочных пунктов не было. Раненый солдат был предоставлен сам себе или оставался на попечение и добрую волю местных жителей, которые в этой местности относились к нам, пожалуй, враждебно. Это были, главным образом, деревни украинские". "Местное украинское население относилось к нам весьма враждебно. Его приходилось избегать. Только присутствию Красной Армии мы обязаны тем, что в это время не дошло до крупных погромов или массовой резни поляков". "Навещая несколько раз Андерса в одном из львовских госпиталей, я узнал, что в последние дни сентября он с несколькими офицерами пробирался к венгерской границе, но был окружён группой местных украинцев. И во время ночной перестрелки дважды ранен. Он сообщил об этом факте советским властям, попросив оказать помощь, и в резуль­тате оказался в госпитале во Львове…". Вот так-то: оказывается, мы на свою голову ещё и польских офицеров и генерала Андерса спасали от украинской мести… Интересна одна "украинская подробность" из истории Варшавского восстания. Когда ровно через два месяца после его начала аковские шляхтичи выбросили перед немцами белое знамя, они очень боялись, что немцы поручат принимать их почётную капитуляцию украинским отрядам, сформи­ро­ванным из жителей Западной Украины. Из отчёта полковника Армии Крайовой Вахновского, которому было поручено выработать условия капитуляции: "1.Х.1944 г. Капитуляция должна произойти до наступления тем­ноты. Тем самым генерал Кельнер хочет избежать эксцессов с обеих сторон. Как он сам заявил, с немецкой стороны такие эксцессы могут допустить вспомогательные украинские и казацкие формирования. Я со своей стороны подчёркиваю, что мы капитулируем перед вер­махтом". Чуяла кошка, чьё мясо съела! Очень боялись поляки украинской мести за всё, что они с 1921-го по 1939 год натворили на Западной Украине, знали, что от украинских националистов им пощады не будет: "Я настоял, — пишет далее полковник Вахновский, — чтобы полковник Коссман (представитель вер­махта. — Ст. К.) отдал распоряжение о выделении батальона вер­махта, который отделит капитулирующие отряды АК и район, занятый гражданским населением, от казацких и украинских частей". И в этой обстановке главари правительства в изгнании и Армии Крайовой ещё лелеяли иллюзии о том, что, лавируя между Германией и Советским Союзом, можно каким-то фантастическим образом сохранить в их будущей Польше Западную Украину! Как пишет "Новая Польша" сегодня о тех событиях? "В 1943 году украинские националисты убили несколько десятков тысяч поляков, живших на Волыни" ("НП", №4, 2004 г.). Поляки ответили операцией "Висла", во время которой было вырезано украинцев отнюдь не меньше. Сколько? Поляки не считали, они всегда помнили только свои потери. Словом, произошёл взаимный геноцид по числу жертв, намного превзо­шедший Катынь. Но из общих политических соображений и та и другая сторона заявили, что "даже самая горькая правда, касающаяся прошлого, не должна повре­дить пре­крас­ным отношениям Польши и Украины". Это сказал Кучма Кваснев­скому в 2003 году. А в 2005-м Квасневский и уже новый президент Украины Ющенко встретились во Львове и поклялись над прахом резавших друг друга молодых поляков и украинцев ("львовских орлят") в вечной дружбе и "стратегическом партнёрстве". Из речей двух президентов: Квасневский: "Здесь покоятся останки участников польско-украин­ских боёв, в большинстве своём молодёжь, отдавшая жизнь за то, чтобы Львов принадлежал создавшейся тогда независимой Польше. В эту пору столкнулись два чаяния, два патриотизма, две национальных гордости". Ющенко не остался в долгу, и его речь ничем не уступила красноречию Кваcневского: "Здесь, на Львовском кладбище, погребены люди, которые любили свою родину… Для нас, украинцев, почётно воздавать почести всем, кто погибал в братоубийственной трагедии". Высокопарным, театральным, фарисейским пиаром веет от слов обоих президентов. Трагедия взаимной резни была тяжёлой, тёмной, кровавой. Такой же, как в Едвабне. В конце концов все противоборствующие силы той войны сражались за свои "чаяния", за свою "национальную гордость", за свой "патриотизм". Даже немецко-фашистские оккупанты по-своему любили свою родину и умирали за неё. Нынешние поляки готовы любые геноциды забыть, лишь бы только идеология антирусской Катыни была вечно живой. * * * Допускаю, что я без достаточной аргументации утверждал в коммен­тариях к немецкой заметке "Кто расстреливал белорусских партизан", будто бы аковцы, их расстреливавшие, нах

 







 

 
 


 
 
Grucom

Сотовый телефон:
+7 9242 316357, +7 924 735 1900
   
     
статьи Ссылки на наших друзей